Непосредственно за рассказом о Невской битве следует рассказ о Ледовом побоище, когда на льду Чудского озера князь Александр разбил нападавшие на Новгород войска Ливонского Ордена. Описана битва («и бысть сеча зла, и трус от копий ломления, и звук от сечения мечнаго, якоже и езеру померзъшю двигнутися, и не бе видети леду, покры бо ся кровью»), но и в этом случае приводится краткая молитва Александра и рассказ «самовидца», узревшего на небе «полк божий», пришедший на помощь князю. Словом, автор, не умаляя доблести Александра, стремится подчеркнуть божественное благоволение к князю. Рассказывая о поездке князя к Батыю, агиограф по возможности смягчает ту обстановку униженной зависимости, в которой оказывались русские князья во время татарского ига: Александр идет в Орду «в силе велице», приезд его «грозен», весть о нем достигает устья Волги, и женщины пугают своих детей: «Александр едет». Сам Батый вынужден признать, что «несть подобна сему князя», и отпускает его с честью.

Жанр княжеского жития, когда военные подвиги и государственные деяния являются одновременно и делами святыми, заставляет упоминать в том же ряду и возрождение Русской земли после опустошительного набега Неврюя: Александр «церкви въздвигну, грады испольни, люди распуженыа събра в домы своа», и потому «распространи… Богъ землю его богатьством и славою, и удолъжи Богъ лет ему». Удостоился князь и посмертного чуда: когда митрополит Кирилл хотел разжать руку умершего, чтобы вложить в нее духовную грамоту, он «распросте-ре руку свою и взят грамоту от рукы митрополита». Такое своеобразное, уникальное в славянской литературе того времени сочетание в одном памятнике традиций светской дружинной культуры с нормами, характерными для жития, следует связывать с тем, что автор, работавший в тяжелейшие годы, хотел пробудить в душах русичей гордость за ратные подвиги своих князей, веру в божественное заступничество, надежду на лучшие времена.

Но действительность была сурова, и именно ее драматизм наполнил новым содержанием. один из самых традиционных и старых жанров христианской литературы — жанр мартирия — жития мученика, пожертвовавшего жизнью ради сохранения своей веры. В древнерусской литературе XIII в. таким памятником стало «Житие Михаила Черниговского», или «Сказание о убиении в Орде князя Михаила Черниговского и его боярина Феодора». В основе его сюжета — реальное событие, гибель в 1246 г. в ставке Батыя черниговского князя Михаила Всеволодовича (внука Святослава Киевского, известного нам по «Слову о полку Игореве»), куда князь отправился, видимо, за ярлыком на свое княжество. Но в Житии цель его поездки получает другое объяснение: князь пренебрегает «славою света сего» и намерен поехать к Батыю, чтобы «обличить прелесть (заблуждение) его, еюже льстит (обманывает) крестьяны», то есть сама поездка уже становится подвигом за веру. Духовный отец напутствует князя и настаивает, чтобы тот не исполнял монгольского обряда — не проходил между двух костров (что, по монгольским представлениям, очищало проходящего от дурных помыслов) и не поклонялся идолам. Михаил, как и подобает герою жи-тия-мартирия, отвечает, что он как раз и намерен пролить свою кровь за Христа и за христианскую веру.

Прибыв в ханскую ставку, Михаил и его боярин Федор отказываются исполнить обряд, т. е. пройти между костров и поклониться идолам. Разъяренный Батый посылает к князю своего вельможу Елдегу, предлагающего выбор — либо поклониться богам и сохранить и жизнь, и княжество, либо умереть «злой смертью». Находящийся тут же внук

Михаила, ростовский князь Борис Василькович, уговаривает его: «Господине отче, поклонися!», просят о том же и бояре, обещая принять епитимью «со всею властию (областью, землей) твоею» за грех, который примет на себя в этом случае князь. Боярин Федор испугался, что, уступая мольбам, Михаил «ослабееть… помянув женьскую любовь и детей ласкание», и настаивает на выполнении принятого ранее решения. Князь и его боярин непреклонны. Михаил даже швыряет под ноги боярам свой плащ с возгласом: «Приимете славу света сего, еяже вы хощете!». Михаил и Федор умирают: после побоев и истязаний им отрезают головы. «И тако, благодаряще Бога, пострадаша и предаша святей свои души в руце божии, новосвятая мученика». Над их телами поднимается «столп огнен от земля до небеси… на утверженье христьяном» и на обличение язычникам.

Не оставались безучастными к трагическим событиям монго-ло-татарского нашествия и русские проповедники. Епископ Владимира на Клязьме Серапион (ранее архимандрит Киево-Печерского монастыря; ум. 1275 г.) в своих «словах» пытается объяснить пастве, почему Бог допустил разорение христианской земли «иноплеменниками». Причиной тому, говорит Серапион, было «наше безаконье и наши гре-си, наше неслушанье, наше непокаяние». Иногда в «словах» Серапиона вычитывают социальный и даже политический подтекст. Но проповедник нигде не говорит прямо о княжеских распрях, о попытках русских князей использовать ордынцев в своих междоусобиях, о тех действительных факторах, которые усугубляли и без того трагическое положение Русской земли. «Грехи» же, в которых обвиняет своих соплеменников Серапион, — это по большей части те «бытовые грехи», которые безустанно и безрезультатно обличали все христианские проповедники — он осуждает разбойников и воров, людей, враждующих с кем-либо, ростовщиков и прелюбодеев, сквернословцев и пьяниц… На первый взгляд, впечатляют рисуемые Серапионом картины разоренной Русской земли: захвачены города, отцы и братья пали в битвах, жены и дети уведены в плен, обращены в рабство оставшиеся в живых. Но если мы вчитаемся в описание бедствий в так называемом третьем «слове» Серапиона, то поймем, что Серапион пользуется готовыми литературными клише, и скупые сведения летописей о татарских набегах, о сожженных городах, об уведенном полоне говорят нам о действительном положении страны гораздо больше, чем искренние, но литературные по своей природе описания Серапиона. Серапион также стремился пробудить надежду у своих современников: если они станут на путь исправления, для них придут лучшие времена.

Одним из лучших памятников литературы XIII в. является «Слово о погибели Рускыя земли и по смерти великого князя Ярослава» — отрывок из, к сожалению, не дошедшего до нас полностью произведения.

По мнению большинства исследователей, «Слово» написано после Ба-тыева нашествия и в сохранившейся части содержит ретроспективное описание еще недавно прекрасной и могущественной Русской земли. Автор словно бы смотрит на Русскую землю с высоты («панорамное зрение», по выражению Д. С. Лихачева) и оттуда может окинуть взглядом все ее красоты: многочисленные озера, крутые горы, высокие холмы, чистые дубравы, поля дивные, заселенные зверями и разнообразными птицами, бесчисленные города и села. Он вспоминает о защитниках земли Русской — грозных князьях, честных боярах и многочисленных вельможах. И снова взгляд сверху — на необозримые пределы Русской земли — от рубежей с венграми, чехами и поляками до Карелии и Устюга и Дышущего моря (Белого моря), до восточных соседей — болгар, черемисов и мордвы. И все это «покорено было Богом крестияньскому языку… великому князю Всеволоду, отцю его Юрью… деду его Володимеру Мономаху», которым половцы пугали детей своих в колыбели. Грозной Руси боялись все окрест: литовцы не выходили из своих болот, венгры укрепляли каменные горы железными воротами, и даже византийский император Мануил посылал дары Владимиру Мономаху, «абы под ним великый князь Володимер Цеса-рягорода не взял». Последний пример — явный анахронизм — Мануил Комнин правил в 1143-1180 гг., и к нему, ища защиты от родичей мужа, бежала в 1162 г. вдова Юрия Долгорукого с сыновьями, младшим из которых был Всеволод, будущий великий князь Владимирский. Но в целом перед нами — воспоминание о могуществе Руси, воспоминание, которое должно было пробуждать надежду на лучшее будущее страны. Художественные достоинства «Слова о погибели» столь высоки, что позволяют сопоставлять его со «Словом о полку Игореве».

Метки: века, информации, место, памятников, слова, стран