Tринадцатый век явился в какой-то мере переломным в развитии древнерусской литературы. После достижений предшествующего it_J столетия — после «Слова о полку Игореве» и «Слова» Даниила Заточника, после творений Климента Смолятича и Кирилла Туровского естественно было ждать столь же интенсивного развития городской культуры — церковной и светской. Но этого не произошло.

На страну обрушилось нашествие Батыя. Обращены были в пепел Владимир и Суздаль, Ростов и Ярославль, Киев и Рязань. На поле брани и в осажденных городах гибли тысячи людей. В огне пожарищ гибла и древнерусская книжность — многие сотни фолиантов, и вместе с ними — и порой навсегда — многие произведения литературы XI-XII вв. Не миновала смертная чаша и творцов литературы — гимногра-фов, агиографов, летописцев, княжеских певцов, искусных писцов и изографов. Затем над русскими землями установилось тяжелое господство Золотой Орды, сопровождавшееся постоянными новыми наездами татар на владения своих данников. Трагические события этого столетия определили и характер, и даже жанровый состав литературы, и в первую очередь ее тематику.

Обращаясь к литературе и книжности XIII в., мы должны, однако, помнить, сколь скудны наши сведения о круге памятников, известных людям того времени. Существовавшие книжные фонды в основной своей массе были утрачены. Характерным примером может служить знаменитый Успенский сборник рубежа XII-XIII вв., в составе которого десятки произведений, приуроченных по преимуществу к майским памятям церковного календаря. Он единственный уцелевший либо из существовавших, либо из не осуществленных двенадцати. А его состав свидетельствует о богатстве четьего материала, по преимуществу переводных житий и гомилий, которые были в распоряжении русских книжников того времени. Столь же богат по составу сборник, содержащий Златоструй и Торжественник (рукопись РНБ, F. И. I. 46). Но сохранилось таких сборников XII-XIII вв. всего пять — ничтожный процент из существовавших. Вновь возникавшие произведения также имели мало шансов сохраниться — возможности их распространения во многих списках были ограничены. И тем не менее мы можем составить некоторое представление о литературе XIII в.

Не утратило своего значения летописание. И именно летописи XIII в. донесли до нас сведения о роковых событиях своего времени — о междуусобице суздальских и новгородских князей, завершившейся кровавой битвой на Липице в 1216 г., о битве на Калке в 1223 г., о захвате Батыем Рязани и разорении монголо-татарскими полчищами Северо-Восточ-ной Руси. Правда летописные сообщения, дошедшие до нас, например, в Лаврентьевской летописи, зачастую кратки и маловыразительны; те же повести обретают иной, более пространный и более сюжетный вид в поздних летописных сводах. Трудно установить: эти новые подробности целиком домыслены летописцами XV в., или же они опирались на ка-кие-то возникшие еще в XIII в. устные предания. Так, о битве на Липице подробно рассказывается в летописи XV в., причем следы литературной обработки первоначального сюжета налицо. На пиру некий боярин обращается к князьям Юрию и Ярославу Всеволодовичам со словами: «Не было того ни в прадедах, ни при дедех, ни при отци вашем, оже бы кто, вшед ратью в силную в Суждалскую землю, оже бы вышол цел. Хотя бы и вся Руская земля: и Галичскаа, и Киевскаа, и Смоленскаа, и Черниговскаа, и Новгородскаа, и Рязанскаа, ни тако противу сей силе успеют. Ажь нынешние полцы — право, навержем их седлы». В словах боярина много риторики: не была Суздалыцина могучей при прадеде нынешних князей Владимире Мономахе, знала она и вторжение враждебных князей, да и противник Юрия — Константин был его братом и, следовательно, тем же суздальцем, и не могла Суздалыцина противиться всей остальной части Русской земли, и уж совсем бездумной похвальбой звучит обещание одолеть новгородцев без оружия — закидать седлами. А если мы вспомним, что в некоторых летописях боярин носит имя Ра-тибор, а выступает он вопреки боярину Творимиру, предлагавшему примириться со старшим братом Константином, то чисто литературный характер рассказа становится совершенно очевидным.

Сложна история знаменитой «Повести о разорении Рязани Батыем» — одного из самых поэтических произведений древнерусской литературы. Эт# прекрасная повесть сложилась в XIV, а частично даже в XV в., но историческая и сюжетная основа ее была заложена летописным сообщением XIII в.

В современный событиям летописный свод был внесен рассказ о гибели ростовского князя Василька Константиновича. После битвы на Сити в марте 1238 г. он попал в плен к татарам. Батый принуждал князя поступить к себе на службу, но он не только ответил отказом, но и «много хулна изрек на царя их и на всех их». Василько был убит, а тело его брошено в лесу, где труп князя и нашла какая-то женщина. Полагают, что по инициативе вдовы Василька — Марьи в летопись была вставлена некрологическая похвала. В ней говорится, что князь был «лицем красен, очима светел, взором грозен, паче меры храбор, сердцем же легок», что «много храбрых служаше ему», и «кто же служил ему и от тоа рати кто его остался, и кто его хлеб ил (ел) и чашу пил, тот, по его животе (после смерти) не можаше служити ни единому князю за его любовь».

Не прерывается летописание и в Юго-Западной Руси. Но, как полагает ряд исследователей, оно приобретает здесь на некоторое время новую форму: вместо череды погодных записей создается единое биографическое повествование — Летописец Даниила Галицкого. Он вобрал в себя множество эпизодов из жизни князя, знавшего и горечь поражений, и изгнание, и славные победы, завершившего свой жизненный путь королем могущественной Галицкой Руси, с которой вынуждены были считаться все окрестные европейские страны. Мы видим Даниила, восемнадцатилетнего юношу, участника битвы на Калке: он ранен, но «младъства ради и буести не чюяше ран, бывших на телеси его», ибо был он «дерз и храбор, от главы и до ногу его не бе на немь порока». Видим мы князя, сражающегося в гуще боя копьем и мечом. Видим его в радостный час, когда ему удалось вернуть себе Галич, и горожане бросаются к нему, «яко дети ко отчю, яко пчелы к матце, яко жажющи воды ко источнику». Видим мы Даниила и в тяжелейший для него час, когда, призванный к Батыю, он принужден выпить кумыс и поклониться по татарскому обычаю. «О, злее зла честь татарская!» — восклицает летописец; великий князь, обладавший Киевом, Владимиром (Волынским) и Галичем «ныне седить на колену и холопом называеться. О злая честь татарьская». Видим мы Даниила и в торжественный момент, когда с^ едет рядом с венгерским королем, попросившим у могучего галицкого князя военной поддержки: у Даниила «конь… дивлению подобен, и седло от злата жьжена, и стрелы и сабля златом украшена, иными хитростьми, якоже дивитися, кожюх же оловира грецького и круживы златыми плоскоми ошит». В этих и подобных пассажах Ипатьевской летописи в последний раз отразились так ярко интересы и вкусы верхушки светского общества Южной Руси.

Галицкие книжники проявляли интерес и к всемирной истории. Согласно расчетам некоторых исследователей, в 1262 г. ими был составлен огромный хронографический свод, включавший библейские книги, русский перевод «Истории Иудейской войны» Иосифа Флавия, элли-нистический роман об Александре Македонском — «Александрию», фрагменты из византийской «Хроники Иоанна Малалы» и другие тексты. Неудивительно, что заимствования из «Хроники Малалы» встречаются в «Летописце Даниила». Составление «Летописца Даниила Галицкого» связывают с именем Кирилла, бывшего печатником Даниила, затем митрополитом киевским. Впоследствии Кирилл переехал на север — сначала в Новгород, а затем во Владимир, где он, по сообщению некоторых летописей, принимал участие в церемонии возведения Александра Невского на великое княжение. У Александра Кирилл оставался и в последующие годы, вплоть до его смерти.

По инициативе Кирилла в 80-х гг. неизвестным книжником, как полагают, галичанином по происхождению, было составлено «Житие Александра Невского». Оно отличается от канонических житий значительным светскцм элементом, на первый план в нем выступают не христианские добродетели князя, а его воинские подвиги и государственные деяния. Даже во вступительной части Жития, где следовало бы говорить о приверженности будущего святого с малых лет к церкви, успехах в учебе, отказе от игр и мирских развлечений, говорится совсем о иных качествах Александра: он красив, голос его громок, и если силой своей он подобен все же библейскому Самсону, то храбростью — римскому императору Веспасиану.

Первое же деяние князя, о котором идет речь — его победа над шведами в Невской битве. В ней лично участвует и сам Александр — он перебил «множество бесчислено» врагов и «самому королю възложи печать на лице острымь своимь копиемь», но еще больше места в повествовании уделено подвигам его храбрых дружинников. Разумеется, присутствуют в Житии и типичные агиографические мотивы: Александр молится перед битвой в храме святой Софии, его благославляет на битву архиепископ, «старейшине земли Ижорской» Пелгусию являются святые Борис и Глеб, спешащие на помощь к Александру, а после битвы на другом берегу реки Ижоры, где русских воинов и не было, обнаружилось «много множъство избьены от ангела господня».

Метки: земли, культура, люди, сердца, украшения, формы