Далее соборные старцы обращали внимание на то, что польский король держит ливонские города «за собою во обороне не по правде» только потому, что, когда русский царь вступил в Ливонию и взял «городы Ливонские, свою вотчину», остальные немцы «заложилися» за короля. Ливонская земля – наследие русских князей («от великого государя Ярослава Вла-димерича»). На основании всего этого освященный собор считал, что Риги и других городов «отступиться непригоже, а пригоже государю за те города стояти». Уклоняясь прямо от решения вопроса о войне и мире, освященный собор замечал также, что полоцкий рубеж, предложенный литовскими послами, неприемлем, ибо он означает, что город остается фактически без уезда.

Более откровенно высказалась Боярская дума: она понимала, что речь шла или об отказе от Риги и от других ливонских городов, или о войне за эти города. Члены Боярской думы подтвердили свое старое мнение по вопросу о мере уступок во время переговоров, изложенное в приговоре 17 июня 1566 г. Дальнейшие уступки были чреваты серьезными последствиями. Полоцким «заречьем» поступаться невозможно, и не только потому, что «лучшие места Полоцкого повета все за Двиною», но главным образом потому, что в результате потери Заречья самый город оказывался как бы в осаде. После истечения перемирных лет «литовские люди» смогут построить крепости непосредственно вблизи Полоцка, который, если начнутся военные действия, не сможет долго держаться. Отказ же от Риги и других ливонских городов в случае возобновления русско-литовской войны мог привести к потере Юрьева и создать серъезную угрозу Пскову

Боярская дума, как мы видим, отдавала себе полный отчет в недолговечности перемирия с Литвой и трезво излагала тяжелые военно-стратегические осложнения, которые связаны были с принятием литовских условий перемирия.

Считая дальнейшие переговоры не только бесполезными, но и вредными, Боярская дума возражала против «съезда» делегаций обоих сторон на русско-литовском рубеже. «Послы литовские, – говорилось в боярских «речах», – все говорят о съезде, чтобы мало переманити, и с людьми ся пособрати, и с ляхи по-становение учинити, и Ливонская земля укрепити, и в ней рати прибавити, чтоб впредь больше своего дела королю искати». И действительно, заключение в 1569 г. унии Польши с Литвой намного осложнило ход Ливонской войны. Но в 1566 г. из-за «брани» с цесарем королю еще было «недосуг»1, что, казалось бы, создавало благоприятные условия для дальнейшего наступления русских войск на Литву.

С конца XV – начала XVI в. лондонские («лунские») сукна на Руси начинают преобладать над всеми остальными сортами этих тканей. Английские ткани поступали на Русь по преимуществу через Литву0, с которой торговля сосредоточивалась в Смоленске и Москве. Поэтому у «смольнян» в Москве был свой «суконный ряд». Если о москвичах торговых людях мы знаем крайне мало (Борис Чуркин к 1598 г. стал гостем), то несколько больше осталось известий о смольнянах. Афанасий Юдин к 1598 г. сделался уже гостем и крупным торговым человеком. Английские купцы Антон Марш и Ульян Фомин в 1589 г. были должны ему 6200 р., т. е. очень значительную сумму денег.

Вероятно, родичами Игнатия Твердикова были гость Григорий (1598 г.) и Максим (1610 г.) Твердиковы. Степан Твердиков был дьяком на Казенном дворе при царе Федоре. Он вел также торговые операции с англичанами. Возможно, связи с ними он установил в 1567 г., когда москвич торговый человек Федот Погорелый и Степан Твердиков были посланы в Англию. Степан Твердиков еще до этого побывал в Антверпене и в 1566 г. в Москве вел переговоры с голландским купцом Симоном ван Салингеном.

На рубеже XV в. торговали с Крымом и Востоком Иван Погорел с братом, Васюк Дмитриев сын Трубицын, три брата ко-ломничей Казаковых, Захар Степанов сын Шитяков, можаичи братья Иван и Михаил Глядковы (Гладковы). Их потомки также были видными торговыми людьми. На Земском соборе 1566 г. среди «московских торговых людей» упоминаются Матвей и Федор Погореловы, Федосий Трубицын и Михаил Козаков, а среди смольнян – Захар Степанов сын Шитяков и Афанасий Глядов. Кирил Дмитриев сын Гладков в 1638 г. был купцом суконной сотни. Это лишний раз подтверждает наблюдения В. О. Ключевского о преемственности купцов суконной сотни от купцов-смольнян.

Среди смольнян встречаем трех Котовых. Один из них, Степан Котов, с 1589 г. ведал сбором таможенных пошлин и к 1598 г. сделался гостем. Из этой же семьи, наверное, происходил гость Федот Афанасьевич Котов, совершивший в 1623-1624 гг. путе-шествие в Персию. Участие «смольнян» в заседаниях собора 1566 г. объяснялось, конечно, особой важностью вопроса о войне или мире с Великим княжеством Литовским для развития внешней торговли России.

В целом соборное представительство торгово-ремесленных слоев населения было аналогично представительству служилых людей. На соборе присутствовал верхний слой русского «третьего сословия», который образовал своеобразный «государев торговый двор», поставлявший кадры административно-финансовых дельцов, так же как из «служилого двора» формировался основной контингент военно-административных деятелей. Этот «торговый двор» фактически представлял «третье сословие» в целом, так же как и «служилый двор» – русское дворянство: значительную часть московских торговых людей составляли сведенцы из различных городов, не порывавшие деловых связей с теми торгово-ремесленными центрами, из которых они происходили.

Заседания Земского собора 1566 г. состоялись 28 июня -2 июля.0 содержании соборных прений известно из краткой летописной записи и из соборного приговора. Членам собора были предложены царские вопросы («а по другому вопросу… сказали»), на которые освященный собор, Боярская дума и представители других сословных групп дали обстоятельные ответы. Такая практика работы соборов сложилась уже с середины XVI в. Так, уже в феврале 1550 г. Иван IV предложил митрополиту и боярам вопросы, содержавшие программу внутренних реформ. На Стоглавом соборе 1551 г. царь тоже поставил перед участниками соборных заседаний ряд вопросов, касающихся церковной жизни. Ответы участников собора составили целую книгу (Стоглав).

Судя по приговору, 2 июля обсуждению подверглись две связанные между собой проблемы, вытекавшие из необходимости решить общую задачу: «Как нам стояти против своего недруга, короля польского». Первая проблема – следует ли соглашаться на полоцкий рубеж, предложенный литовскими послами, и вторая – продолжать ли борьбу за Ливонию. Соборные представители получили также возможность ознакомиться с «выписью» о переговорах боярской комиссии с литовскими послами. Ответы различных сословий в главном совпадали, менялось только их обоснование: на сужение территории Полоцкого повета не соглашаться и стоять нерушимо за присоединение Ливонии (в территориальных рамках последних предложений московского правительства).

Большой дьяк Осип (Непея) Григорьев известен нам по описи Царского архива. Он привозил грамоту «английского короля» после посольства 1567/68 г. в Англию. По Тверскому дворцу еще в июне 1566 г. служил, вероятно, Андрей Никитич Батанов, происходивший из новгородских помещиков.

Несколько дьяков как специалисты по вопросам, непосредственно связанным с Ливонской войной, на собор 1566 г. были вызваны с мест.

Долгое время находился в Смоленске дьяк Анфим, сын благовещенского протопопа Сильвестра. Вместе с ним смоленскими делами, во всяком случае до января 1564 г. (а скорее всего, и позднее), ведал дьяк Истома Кузьмин. После собора Истома снова попал в Смоленск. Есть сведения о том, что Истома Кузьмин некоторое время служил в Казанском дворце с князем М. И. Вороным-Волынским". Это было во время составления И. М. Висковатым одной из описей Царского архива. У Истомы в Казани был свой двор. Служивший в 1566 г. в Дворцовом (земском) приказе Василий Ступа Андреев еще в середине XVI в. был большим дьяком.

О некоторых дьяках у нас сохранились лишь отрывочные сведения. Кузьма Васильев сын Румянцев с осени 1567 г. служил дьяком в Новгороде. Второй Бунков был, очевидно, сыном новгородского ямского дьяка. В середине XVI в. большими дьяками были Иван Юмин и Тимофей Яковлев сын Горышкин. Опричный дьяк Дмитрий Михайлов сын Пивов происходил из землевладельцев Ярославского уезда. Владел небольшой вотчиной в том же уезде в 1568-1569 гг. дьяк Никита Мотовилов. Из коломенских детей боярских вышел Петр Иванов сын Ше-рефединов7, родственник опричного дьяка Андрея Васильевича Шерефединова. О восьми дьяках нам известно немного.

Но даже из приведенного краткого обзора видно, что на Земском соборе присутствовали главы основных приказов. Дьяки, как мы видим, по своему социально-экономическому положению происходили, очевидно, из дворянской среды. Этим в значительной степени и объясняется общность их позиции с детьми боярскими по вопросу о Ливонской войне на соборе 1566 г.

Кроме освященного собора, думы, дворянства и приказных лиц в соборных заседаниях 1566 г. впервые принимали участие представители «третьего сословия» – купечества.

О 12 московских гостях – высшем слое купечества – мы, к сожалению, знаем очень мало. Вероятно, из Новгорода вышел первый из названных в приговоре гостей – Юрий Борисович Глазев. Много гостей, как установил В. Е. Сыроечковский, происходило из числа купцов-сурожан. Родичем сурожанина Федора Родионовича Сузина (умер в 1490 г. в Кафе) был гость Василий Сузин: он в 1541 -1554 гг. вел торговые операции с ви-ленцами. Участник собора 1566 г. гость Михаил Петрович Подушкин, вероятно, приходился родичем Ивану Владимировичу Подушке, который в конце XV в. был близок к Казенному двору, ведавшему торговлей с Югом.

В 80-90-х годах XV в. с Крымом вел торговые операции Семен Андреевич Хозников. Он умер, очевидно, там же. В 1523 г. Василий III послал грамоту Сулейману I, чтобы тот вернул «животы» (имущество – А. З.) Семена его сыну Васюку. Среди видных гостей, участвовавших в земском соборе 1566 г., мы на-ходим Алексея Алексеевича Хозникова. По мнению М. Н. Тихомирова, он происходил из псковских гостей Хозиных. Это сомнительно. Гость Алексей Алексеевич Хозников в июне 1567 г. ведал сбором таможенных пошлин в Нижнем Новгороде. В 1569 г. он был отправлен послом к персидскому шаху.

Григорий Федорович Тараканов происходил, вероятно, из старинной московской купеческой фамилии. Его предки еще в конце XV в. были переведены в Новгород, где сделались крупными торговыми людьми. Владимир Тараканов еще в 1502 г. был старостой. Филат Тараканов в 1530 г. вел дела с литовскими купцами. Староста Василий Никитич Тараканов и его дети построили в 1520-1538 гг. две церкви. Позднее Таракановы снова попали в Москву. Один из Таракановых (Петр) был в середине XVI в. большим дьяком. В 1569 г. в Москву «вывели» 150 семей новгородских купцов, среди которых было пять семей старых «москвичей», т. е., вероятно, и Таракановых. Во всяком случае новгородский двор гостя Федора Тараканова (вероятно, отца Г. Ф. Тараканова) был отдан Б. Я. Вельскому.

Еще в 1487-1500 гг. среди торговых людей, ведших то крупные, то мелкие операции со странами Востока, мы встречаем Дмитрия и Гавриила Котковых. А в числе «гостей» на соборе 1566 г. присутствовал Иван Котков. Среди них же был и Иван Иванов сын Афанасьев. В конце XV в. крупными купцами-су-рожанами были Гридя Афанасов и его дети Семен и Аксен. Афанасьевы торговали в Сурожском ряду и много времени спустя – еще в XVII в.9 Устойчивость крупных купеческих фамилий XVI в. – примечательное явление в социально-экономической жизни России, свидетельствующее о возросшей роли торгового капитала. Летом 1567 г. гость Иван Афанасьев был отправлен в Антверпен. Весной того же года в «Святую гору» послали двух других участников собора 1566 г. – гостя Ивана Котковаи «смольнянина» Афанасия Глядова. Оба они названы в летописном рассказе купцами.

Разрядные назначения выдавались широко к сентябрю, т. е. к началу нового года, и скопление в Москве в июле детей боярских было обычным явлением. С. О. Шмидт считает также, что летом 1550 г. собор составился из детей боярских, находившихся по служебным делам в Москве. Присутствие в Москве значительного числа дворян из граничащих с Литвою районов объяснялось тем, что именно эти районы выносили в первую очередь тяжесть военных действий.

Выразившие готовность продолжать Ливонскую войну мно-rue участники Земского собора 1566 г. уже вскоре должны были отправиться на театр военных действий. Роспись воевод 7075 г. составлена весной-летом 1567 г.4

В Смоленск к воеводам боярину П. В. Морозову и А. И. Тате-вуи были назначены Афанасий Колычев (Можайск). Иван Лыков (Белев) и Григорий Образцов (Можайск). Двое из них и брат Образцова Федор были участниками Земского собора. Обращает на себя внимание факт назначения воеводами дворян из районов, пограничных с Великим княжеством Литовским. Особенно ярко это видно из росписи воевод в ливонских и порубежных городах. Так, в новопостроенную крепость Сокол назначены В. Разладин и В. Щербинин (оба из Новгорода), в Себеж направляется новгородец В. Ю. Сабуров, Невель – торопчанин М. Б. Чеглоков, Озерище – торопчанин А. И. Яхонтов, Усвят – А. М. Старого (Москва) и Д. Пушкин (Новгород), Велиж – В. Ф. Колычев (Можайск) и Е. Ржевский (Волок), Торопец – М. М. Троекуров (Ярославль), Великие Луки – П. И. Татев (Стародуб) и Р. Г. Плещеев (Вязьма), Ржеву и Заволочье – новгородцы М. И. Засекин и М. К. Бровцын, Опочку – новгородец Д. Б. Приимков, Красный -. Отяев (Псков) и И. Л. Ширяев (Новгород), Алыст – И. Елецкий (Новгород или Белая) и Семен Трусов (Новгород), Говье – Д. Кропоткин и М. Ододуров (оба новгородцы), Вильян – Г. П. Сабуров (Новгород), В. К. Овцын (Белая), В. Сухово-Кобылин (Новгород), Полчев – И. П. Сабуров (Новгород), Д. Нащокин. В Юрьев наряду с воеводами боярином П. Д. Пронским и окольничим М. М. Лыковым4 назначение получили Данил Засекин (из семьи новгородцев), И. Щербатый, В. Вислоухов-Сабуров (Псков), Ракобор – Н. Кропоткин (Можайск) и Ф. Елагин (Новгород), Ругодив – новгородцы Р. Заболоцкий и Г. Неклюдов-Путятин, Ивангород – И. Овцын (Новгород), князь И. Канбаров, Д. Г. Плещеев (Вязьма).

Из этого списка наместников и воевод было 12 участников Земского собора, остальные почти все дворовые дети боярские.

В 50-х годах XVI в. по Дворовой тетради номинально числилось 74 дьяка (64 «больших» и 10 дворцовых). Фактически же их было всего 6. Из них на соборе 1566 г. присутствовало всего 19 человек из 39 дьячих участников соборных заседаний. Если даже учесть, что несколько дьяков умерло еще в 50-х годах XVI в.5, то все равно процент отсутствовавших на Земском соборе дьяков весьма велик. Поэтому пометы «в опале» или «взят в опале», поставленные против нескольких лиц в Дворовой тетради, показывают истинные причины отставки большинства дьяков.

Обе группы дьяков, участвовавшие в соборе 1566 г., по своему социально-экономическому положению были близки к цвету московского дворянства. Первую группу дьяков больших П. А. Садиков считает думной ‘, так как она помещена после думных чинов. Среди них названы: разрядный дьяк Иван Клобуков, Семен Путила Михайлов сын Нечаев (в то время поместный дьяк), Андрей Васильев (посольский дьяк), Ишук Бухарин (ранее новгородский дьяк)5, Андрей Щелкалов, который в 1570 г. сидел в Разряде, и Иван Юрьев. Все названные дьяки в Дворовой тетради 50-х годов XVI в. именуются большими (кроме отсутствующего там А. Щелкалова). В разряде похода на Полоцк в 1563 г. они возглавляли список дьяков и помещены в том же порядке, что и в приговоре 1566 г., кроме отсутствовавших П. Михайлова и И. Бухарина. Четверо из названных дьяков принимали участие в приеме польских послов в 1566 г. (кроме П. Михайлова и И. Юрьева).

Среди второй группы дьяков имеется также много видных приказных дельцов. Это прежде всего Иван Никифоров Булга-ков-Корнев, ведавший долгое время Большим Приходом, и один из руководителей Поместного приказа, Василий Степанов. Первый еще в середине XVI в. был дворцовым, а второй – даже большим дьяком. Таким же большим дьяком был и Василий Борисов сын Колзаков. В Казанском дворце работали в 1566 г. Петр Иванов Шестаков-Романов и Иван Никифорович Дубенской, происходившие из среды детей боярских. Из этой среды вышли Василий Яковлевич Щелкалов и Мясоед (Константин) Семенович Вислово. Некоторое время они работали в Разбойном приказе. Губные старосты, как известно, выбирались из детей боярских. Поэтому и для контроля над их деятельностью во главе Разбойного приказа поставлены были такие лица, вышедшие из дворянской среды. Мясоед Вислово уже в 50-х годах стал сначала дворцовым, а затем большим дьяком.

Теперь можно подвести некоторые итоги изучения состава детей боярских на Земском соборе 1566 г. Прежде всего совершенно очевидно, что основная масса соборных детей боярских принадлежала к государеву двору, т. е. входила в состав дворовых служилых людей: из 195 человек таковых мы обнаружили 1. Подавляющее большинство соборных представителей в той или иной мере также связывается с государевым двором.

Следующая таблица показывает, как распределялись по городам дворянские участники соборных заседаний.

Ко времени заседания Земского собора в России было примерно 160 городов. Не имели дворянского представительства те города, где не было совсем или слабо было развито вотчинное и поместное землевладение. Это север и северо-восток страны, Поморье и Прикамье. Вероятно, порядок дворовой службы сложился еще в первой трети XVI в. В составе дворовых городов середины XVI в. нет тех, которые возникли в 20-30-х годах XVI в. (в Поволжье, Рязанской земле и на западных окраинах страны). Эти города находились там, где развивалось поместное, а не вотчинное землевладение. В состав же государева двора входили дети боярские, т. е. преимущественно вотчинники, исключая помещиков северо-запада. В списке городов отсутствует Смоленск. Возможно, это объясняется особым положением Смоленской земли, сложившимся после ее включения в Московское государство.

На Земском соборе присутствовали дети боярские и помещики из 42 городов. Не было служилых людей девяти городов, феодальная знать которых входила в государев двор. Таким образом, принципа обязательности представительства от каждого города в 1566 г. не существовало. Но так как Земский собор представлял верхнюю прослойку дворянства – дворовых детей боярских всех основных русских земель, то его в полной мере можно назвать сословно-представительным учреждением.

Это не было простое совещание правительства с его агентами, поскольку в отборе лиц само правительство вынуждено было считаться с корпоративным устройством дворянства. Попадая в состав государева двора, дворяне не теряли своих владельческих связей с теми районами, где находились их вотчина и поместье. Когда они получали назначения на военные должности или призывались для всевозможных совещаний, правительство рассматривало их как представителей дворянства на местах и как дворовых детей боярских. Именно поэтому составитель описи царского архива XVI в., перечисляя участников Земского собора 1566 г., называет «детей боярских из городов», т. е. считает их представителями местного дворянства.

Представительство от отдельных городов (как административных центров уездов) не определялось общим составом дворовых детей боярских по этим районам. Так, по Можайску в середине XV в. служило свыше 170 человек, по Торопцу – около 160, по Бежецкому Верху – около 230, а по Угличу – свыше 1. На соборе было четыре торопчанина, 12 детей боярских из Можайска, один угличанин, четыре человека из Бежецкого Верха.

Больше всего представителей дал Новгород – 21 человек, помногу дали Вязьма (13 человек) и, как уже говорилось, Можайск. Да и вообще города, расположенные по западной окраине4, как наиболее заинтересованные в решении вопроса о войне с Великим княжеством Литовским были наиболее широко представлены на соборе: северо-западные города, составлявшие 25 % всех городов, имевших соборных представителей, дали 83 человека из 191, т. е. свыше 43% всех участников земского собора.

Вторую большую группу представителей на соборе дал центр государства: Москва (16 человек) и Переславль (14 человек) – основная цитадель дворянской шляхты.

Непосредственных сведений о порядке созыва собора у нас не сохранилось. Несмотря на то, что московская практика уже в середине XVI в. знала выборное начало при комплектовании местных учреждений (губных и земских органов управления), выборов на Земский собор 1566 г., вероятнее всего, не происходило. В литературе установлено, что только в XVII в. под влиянием событий, связанных с крестьянской войной и иностранной интервенцией, утвердилась практика выбора представителей на «совет всей земли», т. е. Земский собор. Созыв дворовых детей боярских из разных городов на собор 1566 г. вряд ли подчинялся какому-либо определенному порядку. За это говорит и отсутствие представителей от многих городов и неравномерное число участников собора, прибывших от отдельных русских земель. Да и мысль о созыве земского собора пришла правительству, вероятно, уже в ходе переговоров с литовским посольством, когда для вызова в Москву представителей со всех мест просто не хватило бы времени. Правительству необходимо было подкрепить свою позицию мнением земского собора – представительного учреждения, которое могло быть противопоставлено сейму Великого княжества Литовского. Скорее всего, Земский собор составился из числа тех детей боярских, которые к моменту его созыва находились в Москве «для государевы службы». Но сколь случаен персональный состав дворянских представителей, столь же строго определена та среда, к которой они принадлежали: ею был государев двор.

Новгородцами мы считаем также Василия Константиновича Сухово-Кобылина и Крика Зукова Тыртова1 Вслед за Тырто-вым в приговоре занесены Михаил и Василий Васильевичи Колычевы. У М. В. Колычева, как и у К. З. Тыртова, было поместье в Шелонской пятине. Оба Колычева были детьми Василия Владимировича, которого в свое время испоместили в Новгороде.

Родовые владения Сабуровых-Долгих находились в Костромском и Ярославском уездах. Однако Семейку Ивановича Сабурова-Долгова следует считать новгородским помещиком, потому что целая группа его родичей была тысячниками по Вотской пятине (Василий Борисов, Григорий Папин, Степан Папин и Утуч Иванов Вислоуховы – Сабуровы). Сам С. И. Сабуров в приговоре помещен между помещиками Вотской пятины М. К. Ододуровым и В. К. Сухово-Кобылиным.

Служилое положение шести соборных представителей определяем по службе их ближайших родственников. Двоюродный брат соборного представителя князя Василия Петровича Туренина-Оболенского – Самсон Иванович – в середине XVI в. служил как «князь Оболенский». К ним же следует отнести и князя Василия. Брат Ф. А. Раевского входил в 1577 г. в «выбор» из Каширы1, а у самого Федора Андреевича было в Кашире поместье. Поэтому мы считаем его каширянином. Среди волочан мы помещаем В. И. Коурова, ибо В. В. Коуров встречается в середине XVI в. среди дворовых детей боярских из Воло-ка. Брат Л. Ш. Колтовского Тимофей был дворовым сыном боярским по Кашире2, а сам Лаврентий Шеметов помещен в приговоре после каширянина М. С. Андреева-Павлова. Федор Мешков-Валуев был сыном Григория Мешка Валуева и, возможно, служил по Вязьме. Василия Григорьевича Фомина можно отнести к переславским детям боярским потому, что в приговоре он оказался в группе явных переславцев (после И. Ю. и В. Ю.Голицыных). К тому же его брат упоминается среди послухов в земельном акте Переславского уезда.

Двух соборных представителей Ивана Михайловича Морозова2 и Панкрата Яковлевича Салтыкова2 мы условно считаем москвичами, ибо их земельные владения располагались в Московском уезде.

Двое Хлызневых-Колычевых, вероятно, служили по Вязьме. Иван Борисович помещен в приговоре перед вязьмитином М. В. Годуновым. И. И. Xлыз’нев-Колычев (его сын) также, вероятно, служил по Вязьме.

Не совсем ясно представительство князей Андрея, Василия и Бориса Дмитриевичей Палецких. Их дядя Давыд Федорович служил в середине века по Костроме. Однако сами они в приговоре находятся среди Стародубских княжат (между П. И. Тате-вым и И. А. Ковровым). Поскольку Палецкие действительно происходят из рода Стародубских князей, то их, вероятно, и следует считать представителями от Стародуба.

Тимоха Сергеев еще до 1561 г. владел поместьем в Суздале. Его родичами были Василий, Меншик, Иван и Семен Ивановы дети Сергеевы (дворовые дети боярские по Суздалю). Т. Сергеев происходил из семьи Левашевых. Среди суздальских дворовых детей боярских в 50-х годах XVI в. встречается некий Тимофей Сергеев сын Левашев (Тимоха Сергеев?).

О 10 участниках заседаний собора 1566 г. можно привести лишь отрывочные данные, не дающие возможности уверенно говорить о месте их службы.

Отец Алексея Ивановича Колычева-Немятого владел вотчиной в Московском уезде, которую наследовал брат Алексея Григорий. Двоюродный брат Алексея Гаврила владел крупным имением в Новгороде и маленькой вотчиной в Москве. Вдова самого Алексея Ивановича жила в своем новгородском поместье. Скорее всего А. И. Колычева следует признать новгородцем, а его место в соборной грамоте перед Г. Г. Колычевым, служившим по Можайску, объяснить родственными, а не слу-жебно-земельными отношениями.

В середине XVI в. отец Федора Григорьевича Карамышева, да и сам он числились стародубскими помещиками. Однако Федор Григорьевич открывает в приговоре список детей боярских II статьи. Поскольку он помещен перед тремя москвичами, не исключено, что и он сам служил по Москве.

Большинство родичей Ивана Григорьевича Милюкова служили дворовыми детьми боярскими по Вязьме. Поэтому его можно отнести к их числу.

Разноречивые сведения сохранились о Борисе Васильевиче Шеине. Сам он владел вотчиной в Коломенском уезде. Но у его детей Д. Б. и М. Б. Шейных позднее владения были и в Московском уезде. Трое Шейных в середине XVI в. входили в государев двор по Москве. Сам Б. В. Шеин помещен сразу же перед большой группой переславичей.

К тому же на соборе присутствовали служилые люди только шести опричных городов, в которых происходили переселения, причем «соборян» из четырех городов (Можайск, Вязьма, Галич, Козельск) они явно не коснулись, из остальных двух (Суздаля и Малого Ярославца) было всего 7 человек из 195 участников соборных заседаний. Если даже допустить опричные переселения для 5 человек, то они не могут повлиять на общую картину

Из 195 детей боярских, присутствовавших на Земском соборе, 123 занесены в Дворовую тетрадь. К этому надо добавить 15 тысячников по Новгороду, Пскову и Торопцу, т. е. всего 138 человек.

Некоторые трудности испытывает исследователь, когда интересующее его лицо в Дворовой тетради записано дважды. Но и они преодолимы. Так, Андрей и Борис Тимофеевичи Зачес-ломские записаны в Дворовой тетради среди галицких и среди вяземских детей боярских. Так как в Тысячной книге (т. е. в более раннее время) Б. Т. Зачесломский фигурирует как галичанин, то позднейшей, казалось бы, надо считать его службу по Вязьме. Но в приговоре 1566 г. оба Зачесломских помещены после галичанина Асанчука Юрьевича Зачесломского. Поэтому мы склонны в конечном счете отнести их к галичанам.

Дважды в Дворовой тетради упомянут Истома Федотович Щепотьев: среди коломенских и каширских детей боярских. Но в первом случае он «почернен» (зачеркнут), т. е. служба по Кашире у него была более поздней. И действительно, в приговоре 1566 г. он находится перед каширянами Юрием и Замятней Петровичами Степановыми.

Князь Василий Федорович Рыбин-Пронский до Дворовой тетради числился и среди детей боярских Рузы и среди детей боярских Костромы. Однако к моменту составления соборной грамоты он скорее всего служил по Костроме. Правда, по Дворовой тетради более поздней надо было бы считать его службу по Рузе. Но она, вероятно, была кратковременной, и к 1566 г. он снова считался костромичом.

Из числа известных в середине XVI в. Андреев Плещеевых, служивших по Кашину, Бежецкому Верху и Пскову, вероятно, в соборных заседаниях 1566 г. участвовал псковский помещик, тысячник Андрей Шарапов (Плещеев), ибо интересующее нас лицо значится в приговоре после псковича В. Ю. Сабурова.

Отцы 16 соборных представителей записаны в Дворовую тетрадь, и их дети скорее всего служили по тем же городам.

В Дворовой тетради помещены отцы Федора и Михаила Александровичей (Александр Дмитриевич), Дмитрия и Владимира Ивановичей (Иван Семенович Горбатый) и Федора Осиповича (Осиф Дмитриевич) Мосальских. Все они помещены в приговоры одной компактной группой, что свидетельствует о сходстве их служебно-земельного положения. Отец Федора Романовича Образцова – Роман Игнатьевич – был дворовым сыном боярским по Можайску. Отец Андрея Федоровича Клобукова – Федор Иванович – был дворовым сыном боярским по Переславлю-Залес-скому. Дети вязьмича Варгаса Михайловича Бутурлина, Ефим и Степан, вероятно, в 1566 г. также служили по Вязьме, как и Борис Иванович Дементьев – по Бежецкому Верху (так как два Ивана Дементьева в 50-х годах XVI в. были бежичанами). Псковити-ном был Голова Федорович Соловцев, сын Федора Леонтьева, тысячника II статьи по Пскову, который до начала 1561 г. был кормленщиком в Гдове/. Отец Никиты Гавриловича Спасителе-ва – Гаврила Иванович – был дворовым по Московскому уезду. А поместье самого Никиты Гаврилова отмечено в московской писцовой книге 1573/74 г. Двое Салтыковых – Василий Глебович и Никита Худяков – были вязьмичами", хотя владели землями также и в других уездах. По Калуге служили, конечно, сын калужанина князя Ю. И. Кашина Дмитрий Юрьевич. По рубрике «служилых князей Ярославских» в Дворовую тетрадь занесен Петр Иванович Деев – отец соборного представителя Федора Петровича Деева, который в соборном приговоре находится после ярославского князя Ивана Меньшого Васильевича Гагина.

Служилые связи 41 соборного представителя устанавливаются перекрестным анализом источников. Для шести человек у нас есть сведения боярского списка 1576/77 г.0, подтверждав-шиеся анализом приговора 1566 г. В их числе М. С. Андреев-Павлов (Кашира)0, И. И. Головин-Сабуров (Новгород)0, П. И. Волынский (Руза)0, И. И. Селиверстов (Таруса), Я. И. Су-димантов (Белая)0, М. В. Чихачев (Псков).

Военные действия с Великим княжеством Литовским особенно интересовали служилый люд Великих Лук и Торопца. Но это не могло служить достаточным основанием для их обособления. Можайск, Вязьма, Псков и Новгород также принадлежали к числу районов, которые находились под угрозой вторжения с Запада, однако они не удостоились помещения в отдельную рубрику Здесь нужно учитывать обычную традицию составления аналогичных служилых документов. Оказывается, и в Тысячной книге торопецкие и луцкие помещики помещены в самом конце текста также после новгородцев и псковичей, как и в приговоре. В Дворовой тетради нет ни Пскова, ни Новгорода, ни Великих Лук, ни Торопца. Интересно, что терминология всех трех документов устойчива: служилые люди по северо-западным районам именуются не детьми боярскими, а помещиками или дворянами, ибо они владели своими землями (поместьями) в результате испомеще-ний, произведенных в конце XV – первой половине XVI в.

Июль 1566 г. – это уже второй год существования опричнины, внесшей существенные коррективы в земельно-служилые отношения дворянства. Однако к лету 1566 г. опричные переселения еще заметно не сказались на положении лиц, участвовавших в Земском соборе. Сравнение данных Дворовой тетради с источниками 70-90-х годов XVI в. говорит о том, что служба и владения дворянских представителей собора 1566 г. располагались в тех же районах, как и в 50-х годах XVI в. Так, в писцовых книгах 70-90-х годов упоминаются владения следующих соборных представителей: А. И. Баскакова (Новгород), Ф. И. Берсенева-Беклемишева (Коломна), М. В. Годунова (Вязьма), Ф. М. Елизарова (Муром), В. И. Старого (Москва), В. И. Щербинина (Новгород)^. Все они в 50-х годах XVI в. были тысячниками или дворовыми детьми боярскими по тем же городам, где у них и позднее сохранялись владения. Можно было бы подумать, что эти владения получены в результате отмены опричнины в 1572 г., когда возвращались назад конфискованные ранее земли. Но, например, В. И. Щербинин в приговоре помещен между новгородцами И. Д. Щепиным-Ростовским и Г. П. Сабуровым, т. е. он и в 1566 г. сохранял свои владения там, где они были в 50-х годах XVI в. Впрочем, вопрос о возвращении земель мог стоять лишь для вязьмича Годунова, потому как Новгород, Муром, Москва, Коломна в 1566 г. в опричнину не входили.

Правда, некоторые данные писцовых книг не соответствуют Дворовой тетради. Так, у московского сына боярского Ф. Н. Ду-бенского было владение в Коломенском уезде. Но возможность наличия поместий и вотчин в разных уездах у служилых людей XVI в. хорошо известна. Однако Ф. Н. Дубенский и в 1566 г. числился скорее всего по Москве, так как он в приговоре помещен перед москвичами Б. Т. и Л. Т. Раковыми.

В Московском уезде находились владения князя П. И. Тате-ва, который помещен в приговоре 1566 г. вместе с стародуб-скими князьями. Но московские поместья и вотчины раздавались служилым людям (или приобретались ими) обычно в дополнение к основным. Поэтому П. И. Татев, вероятно, в 1566 г. (как и в середине века) служил по Стародубу.

В боярском списке 1576/77 г. упоминаются по тем же городам, как в Тысячной книге и Дворовой тетради: М. Н. Глебов (Рязань), А. Ф. Загряжский (Боровск), А. И. Колтовский (Таруса), П. Ф. Колычев (Белев), В. М. Ржевский (Белев), Г. П. Сабуров (Новгород). В Московской десятне 1578 г. упоминаются В. И. Старого-Милюков и Д. И. Мезецкий.

О том, что материалом Дворовой тетради можно пользоваться для характеристики служилого положения дворян в середине 60-х годов XVI в., говорит поручная по И. П. Яковлеву 1564/65 г. Здесь среди поручителей названы М. Н. Глебов, Ф. М. Зелов, Д. Б. Молоцкий и И. Я. Федцов с указаниями на те же города, по которым они служили в 50-х годах XVI в. В грамоте упоминаются Тит Кобяков и А. П. Хитрово, служившие по тем же городам, как и их братья (Тирон Кобяков и Л. П. Хитрово). В 1655 г. считался Юрьевичем К. И. Жеребятичев.

Но даже не эти случайно сохранившиеся данные решают вопрос. Дело заключается в самом приговоре 1566 г. До сих пор исследователи не обращали внимания на порядок размещения детой боярских внутри самих статей приговора. Если попытаться определить города, по которым служили соборные представители, то окажется, что каждая статья обычно начинается с перечня служилых князей, затем идут дети боярские основных русских территорий и в самом конце новгородцы, псковичи и торопчане. Этот порядок полностью соответствует разрядной документации середины XVI в.

Как будет показано ниже, больше всего соборных представителей было из западнорусских городов – Можайска, Вязьмы, Новгорода, Пскова и др. Хотя Можайск и Вязьма уже в 1565 г. вошли в опричнину, можаичи и вязьмичи 50-х годов XVI в. присутствовали на соборе 1566 г. в силу своего служилого положения в середине века. Если бы они в годы опричнины были переселены из своих уездов в другие, то наличие компактной группы «бывших» можаичей и вязьмичей объяснить было бы невозможно. Следовательно, опричные переселения основной массы соборных представителей не коснулись.

Если сравнить список игуменов и архимандритов, присутствовавших на соборе 1566 г., с аналогичным списком, помещенным в приговоре 1580 г., то увидим, что большинство настоятелей крупнейших монастырей в земском соборе 1566 г. не участвовало: на нем было всего 14 настоятелей, тогда как в 1580 г. их было 39, в том числе отсутствовавшие на земском соборе 1566 г. архимандриты Троице-Сергиева, Спасо-Ярославского, Спасо-Евфимьева (Суздальского), Нижегородского, Печерско-го, Юрьевского Новгородского монастырей, игумены Пафнуть-ева, Боровского, Ферапонтова, Спасо-Прилуцкого и других монастырей. Конечно, поскольку собор 1580 г. был церковным и решал дела, касавшиеся монастырского землевладения, главы духовных корпораций, как это отметил М. Н. Тихомиров, приняли в нем более широкое участие. Что касается земского собора 1566 г., то на нем, главным образом, присутствовали старцы московских монастырей (15 человек), а также монастырей запада и северо-запада (6 человек) – картина, аналогичная, как мы увидим ниже, составу дворянских представителей.

Наиболее сложным является вопрос о характере дворянского представительства на земском соборе 1566 г. Прежде всего рассмотрим деление соборных представителей, дворян, на статьи сравнительно с составом дворян по тысячной книге 1550 г. Среди 204 дворянских представителей на соборе 1566 г. было 83 тысячника и 13 сыновей тысячников. Дети боярские собора 1566 г. подразделялись на два, а тысячники в свое время – на три статьи.

В. О. Ключевский считал, что дворянские представители на соборе «распределялись по статьям только при обсуждении предложенных собору вопросов и при подаче мнений, но это распределение не выражало их представительного значения». По своему служебному положению они, как считает Ключевский, принадлежали к высшему столичному дворянству, делившемуся, судя по тысячной книге, на три ранга или статьи.

Для того, чтобы решить вопрос, соответствовали ли статей-ные рубрики приговора 1566 г. делению тысячников, представляем следующую таблицу:

Налицо полное соответствие статей Тысячной книги 1550 г. статьям приговора 1566 г. Тысячники первой статьи к изучаемому времени получили уже думные чины. Только двое соборных представителей (Д. Ю. Кашин и В. Г. Салтыков) были детьми таких тысячников. Новгородские, псковские и торопецкие тысячники, помещики первой и второй статьи, как известно, по своему окладу приравнивались соответственно к тысячникам-детям боярским второй и третьей статьи. Но если так, то, судя по приведенной таблице, вторая и третья статьи детей боярских Тысячной книги (и первая и вторая статьи северорусских помещиков) соответствовали двум статьям соборного приговора 1566 г.

Вторая статья тысячников (и первая статья северорусских помещиков) на соборе 1566 г. представлена очень слабо (восемь человек). Среди детей боярских второй статьи приговора таких, естественно, не было ни одного, ибо эта статья соответствовала третьей, а не второй статье Тысячной книги: тысячникам второй статьи «невместно» было присутствовать на соборе среди детей боярских второй статьи. Большая половина тысячников на соборе 1566 г. принадлежала к первой статье, хотя в 1550 г. они еще числились по третьей, т. е. теперь повысились в чине по крайней мере на один ранг. Трудно сказать, существовала ли к 1566 г. третья статья детей боярских. Во всяком случае в приговоре Земского собора о ней не упоминается.

В. О. Ключевский был неправ, когда говорил, что группировка детей боярских по статьям была произведена только при подаче ими мнений: это деление, как это следует из сопоставления Тысячной книги с приговором, было весьма устойчиво. Судя по Тысячной книге и другим разрядным документам, деление детей боярских на статьи производилось по тем «окладам», т. е. земельному и денежному жалованию, которым дворяне верстались во время смотров. Оклады же назначались в полном соответствии с местническими законами XVI в., т. е. по «породе», службе и землевладению. Статьи, как было показано выше, не составляли какой-то неподвижной, замкнутой в себе группы. Дети отцов, записанных по более высоким статьям, иногда вначале служили по низшей статье и только со временем могли перейти в более высокую. Переход из одной статьи в другую отнюдь не был «заказан» для служилого человека в XVI в. Успешная служба на поле брани и при дворе, рост земельных богатств и другие условия содействовали его продвижению по иерархической лестнице.

Главной задачей переговоров было решить территориальный вопрос. Первоначально русские представители, как и во время переговоров 11 декабря 1563 г., обусловили заключение мира передачей России Киева, Любеча, Орши, Могилева, Луцка, Ровно, Бреста, Галича, Каменца, Львова, а также всей Ливонии («Вифляндской земли»). Московское правительство твердо заявило ту программу воссоединения русских, украинских и белорусских земель, которую оно упорно продолжало отстаи-вать и впоследствии, в XVII в. В этот максимальный план, как и в 1563 г., уже вскоре были внесены коррективы: Иван IV давал согласие на заключение мира в случае возвращения древних русских земель – Киева, Гомеля, Витебска и Любеча, а также Ливонии. Размер уступок, на которые могло пойти литовское посольство, был гораздо скромнее: передача давно уже находившегося в составе России Смоленска, а также Полоцка, Озерищ и той части Ливонии, которую в момент переговоров занимали русские войска.

17 июня состоялось заседание Боярской думы, которая выслушала сообщение комиссии о ходе переговоров и приговорила (приняла решение): поскольку литовская сторона не согласна на возвращение древнерусских земель, мира не заключать, а ограничиться перемирием.

Камнем преткновения на этот раз оказалась Ливония. Русские представители в переговорах 19, 21 и 25 июня настаивали на том, что «Вифлянская земля – вотчина государя нашего от прародителей его». Россия стремилась получить всю Ливонию до рек Лива и Двины. Видя непреклонную позицию литовского посольства, Иван IV пошел на серьезные территориальные уступки. Он согласился оставить за Великим княжеством Литовским часть ливонских городов между реками Западной Двиной и Эвстом (Влех-Мариенгаузен, Резекне_-Режица, Лудзень-Лужа, Динабург-Невгин). Его главная цель состояла в присоединении Риги, обладание которой давало колоссальные возможности в развитии экономических связей со странами Западной Европы. Литовское посольство соглашалось подписать перемирие с Москвою только на условиях сохранения существовавшего в 1566 г. положения вещей.

Длительные споры велись и о русско-литовской границе у Полоцка. Русская сторона требовала передачи городов и волостей Полоцкого повета, лежащих по левобережью Западной Двины в 25-30 км от Полоцка, с целью обеспечения безопасности этой важной крепости, а «поступалась» городами Дрысь, Лепель, Белмеки, Кобец и другими, которые и без того находились под литовской властью.

Литовская сторона соглашалась лишь на установление границы по Двине, в 5 верстах севернее Полоцка (по реке Оболи) и в 15 – южнее его (до реки Ропницы). Но этот спор не имел существенного значения. Стремясь получить Ригу, Иван IV предлагал даже вовсе очистить занятую русскими часть Полоцкого повета, Озерище и Усвятскую волость.

Вопрос, следовательно, сводился к следующему: или отказ русского правительства от Риги и заключение долгосрочного перемирия, или разрыв переговоров и продолжение напряженной Ливонской войны.

Вот для решения этого важнейшего вопроса уже понадобил-ся созыв не Боярской думы, а Земского собора, более широко представлявшего интересы господствующего класса России. Этим созывом правительство хотело добиться санкционирования своей твердой позиции в переговорах и возложить на членов Земского собора ответственность за последствия их возможного срыва. Изучение деятельности Земского собора 1566 г. следует начать с выяснения его состава. По-видимому, все участники заседаний перечислены в соборной грамоте 1566 г. – основном сохранившемся источнике по его истории.

Всего на Земском соборе присутствовало 374 человека. Духовенство (так называемый освященный собор) представляли три архиепископа, шесть епископов, 14 игуменов и архимандритов, девять старцев и келарей – всего 32 человека. Боярская дума, также принимавшая участие в соборных заседаниях, состояла из 30 человек (17 бояр^, трех окольничих, двух казначеев, одного «у бояр в суде», шести думных дьяков и одного печатника). 204 человека входили в состав дворянских представителей (96 детей боярских первой статьи, 99 детей боярских второй статьи, три торопчанина и шесть лучан). Дьяков и приказных людей было. Представители «третьего сословия» образовали крупную группу участников в 75 человек (гостей – 12, торговых людей москвичей – 41, смольнян – 22). Наглядное представление о составе собора дает следующая таблица.

Таким образом, на Земском соборе 1566 г. мы видим решительное преобладание дворянства. Это является несомненным свидетельством возросшей политической активности широких кругов класса феодалов, укрепивших свои социально-экономические и политические позиции в середине XVI в. Отсутствие на соборе крестьян и рядовых посадских людей лучше всего показывает чисто феодальный состав соборных представителей, выражавших интересы господствующего класса.

Сословная кастовость на соборе 1566 г. проявилась в подаче обособленных мнений духовенством, боярами, детьми боярскими первой и второй статьи, приказными людьми и торговыми.

Особенности созыва собора и организации служилого люда, а также другие обстоятельства накладывали свой отпечаток на группировку его участников при подаче мнений. Рассмотрим состав каждого из «чинов», участвовавшего в заседании собора 1566 г.